чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства.
Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому
присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от
службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду».
Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей.
Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем и
отправился в дорогу, обливаясь слезами.
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных
вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился
по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам.
Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными
усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при
выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на
четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на
четверинках становились чаще, пока, наконец, маркер остался под биллиардом. Барин
произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова и предложил мне
сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, по-видимому, странным. Он
поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут
Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр ** гусарского полку и находится в Симбирске
при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог
послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчевал и
меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от
которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями. Тут
вызвался он выучить меня играть на биллиарде. «Это, – говорил он, – необходимо для нашего
брата служивого. В походе, например, придешь в местечко – чем прикажешь заняться? Ведь
не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того
надобно уметь играть!» Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся за
учение. Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам и, после нескольких
уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только
не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я согласился и на то, а Зурин
велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне
привыкать; а без пуншу, что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась.
Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали
у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу
умножал игру, словом – вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем время
прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий и объявил мне, что я проиграл сто
рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин
меня прервал: «Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покамест поедем
к Аринушке».
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки.
Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола,
я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего
усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? – сказал он жалким голосом, – где ты
это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» – «Молчи, хрыч! – отвечал я
ему, запинаясь, – ты, верно, пьян, пошел спать… и уложи меня».
На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние
происшествия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою
чая. «Рано, Петр Андреич, – сказал он мне, качая головою, – рано начинаешь гулять. И в кого
ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить
нечего: отроду, кроме квасу, в рот ничего не изволила брать. А кто всему виноват? проклятый
мусье. То и дело, бывало, к Антипьевне забежит: „Мадам, же ву при, водкю“. Вот тебе и же ву